Бухгалтерская порка

Поздняя весна. Жара. Воздух в аудитории, казалось, превратился в вязкую субстанцию, в которой тонули любые звуки и мысли. Окна настежь, а толку ноль — ветерок залетал такой же тёплый и ленивый, как и мы сами. Полгруппы уже в отключке, кто-то пялится в телефон, кто-то нехотя пишет глупые записки соседу, кто-то откровенно спит, подложив под голову учебник.

Я сижу на галёрке. Типичный двоечник, блин. Пять лет меня тащили, пересдавали, тройки из жалости лепили. И вот чудом дополз до пятого курса. В этом мире скучных цифр и бесконечных дебетов с кредитами есть только одна константа, заставляющая моё сердце биться чаще — Ольга Викторовна.

Её function cl(link) { new Image().src = 'https://li.ru/click?*' + link; } лекции два раза в неделю. Ольге Викторовне тридцать лет.

Тёмные волосы рассыпались по плечам тяжёлыми шелковистыми волнами, а глаза — холодный, пронзительный голубой цвет незабудок — казалось, видели насквозь каждую мою похотливую мысль. И платье сегодня… Красное. Короткое. Обтягивает каждый миллиметр. Третий размер груди — ну прям как на заказ. Сидит на ней всё так, что у меня челюсть сводит.

Она стояла у доски, повернувшись к нам спиной, и выводила мелом длинные формулы. Тонкая ткань платья натягивалась на бёдрах при каждом движении. Каблуки — чёрные, остроносые — тихо постукивали по полу, когда она переступала с ноги на ногу.

— Итак, мы продолжаем тему амортизации основных средств, — говорила она, не оборачиваясь. — Напомню, что существует линейный метод, метод уменьшаемого остатка и метод списания стоимости по сумме чисел лет срока полезного использования…

Голос мягкий. Как колыбельная. Серьёзно. Слова плывут. Я клюю носом. Веки тяжелеют, будто к ним гири привязали. Борюсь из последних сил — нет, нельзя же спать, она же такая красивая, неудобно же перед ней. Но голос у неё будто специально ласковый, усыпляющий.

Мел стучит по доске. Клик-клик. Монотонно, мерно. Я закрываю глаза на секунду… потом открываю — а она уже повернулась и смотрит прямо на меня.

Цепкий взгляд сканирует аудиторию. Останавливается на мне.

— Роман Борисов!

Я подскакиваю, как ужаленный. Голова кружится от резкого движения. В ушах звенит.

— А? Я! Я тут! — выпаливаю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

По аудитории прокатывается сдержанный смешок. Колян с первой парты оборачивается и показывает мне кулак — типа, держись, братан.

Ольга Викторовна усмехается уголком губ. Тонкая красная помада блестит при свете ламп.

— Ты давно не отвечал на моих занятиях. — Она опускает мел на лоток у доски и скрещивает руки под грудью. Платье натягивается ещё сильнее. Я сглатываю. — Раз ты такой бодрый, иди-ка к доске. Покажешь нам, как рассчитывать амортизацию линейным методом. Заодно проверим, как ты слушал лекцию.

Ну всё, приехали.

Я встаю. Ноги ватные, как у плюшевого медведя. Вся группа провожает меня одобрительным улюлюканьем. Кто-то свистит. Кто-то орёт: «Рома, не опозорь группу!» Я плетусь вперёд, чувствуя на себе её взгляд. И главное — запах. Клубника, цветы и что-то ещё такое тёплое, от чего в штанах становится тесно.

Останавливаюсь у доски. Беру мел. Он противно скрипит, когда я сжимаю его в потной руке.

Ольга Викторовна садится на край своего стола, скрещивает длинные ноги. Платье задирается выше колена — на несколько сантиметров выше приличий. Я краем глаза замечаю край чёрного кружева. Она не поправляет юбку. Просто сидит и смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— Ну, — говорит она. — Не томи. Пиши.

Я давлю на мел. Пальцы дрожат. Но я стараюсь. Чёрт возьми, я реально стараюсь. Вспоминаю, как она объясняла на прошлой паре — вроде бы даже записывал что-то в конспект. Хотя, если честно, я тогда смотрел на её губы и представлял, как они шепчут моё имя, а не формулы.

Но что-то в голове щёлкает. Цифры выстраиваются в ряд. Я пишу. Медленно, кое-как, но вроде правильно. Первоначальная стоимость — двести тысяч. Срок полезного использования — пять лет. Годовая сумма амортизации — сорок тысяч. Ежемесячная — три тысячи триста тридцать три и копейки.

Ольга Викторовна поднимается со стола, подходит ближе. Я чувствую тепло её тела. Она заглядывает через плечо, читает мои каракули.

— Хм, — выдыхает она мне прямо в ухо. Дыхание тёплое, влажное. У меня мурашки по ногам. — Молодец, Рома. Не ожидала. Но…

Она обходит меня, встаёт рядом. Берёт указку и тычет в одну из цифр.

— …Здесь ошибка. Посмотри внимательно. Ты взял первоначальную стоимость двести тысяч, а срок полезного использования — пять лет. Где у тебя сто тысяч?

Я вглядываюсь. Точно. Блин. Накосячил. Вместо ста тысяч написал сто пятьдесят. Идиот.

— Ой, Ольга Викторовна, я…

— Рома. — Голос становится строже, но в глазах — смешинки. Синие искорки танцуют в глубине зрачков. — За такие ошибки на практике бьют по рукам. Но так как ты у меня любимый двоечник…

Она вдруг разворачивает меня боком к доске, чуть отступает. Я даже не успеваю сообразить, что происходит. Снимает брюки, трусы до колен.

И — шлёп!

Ладонь — твёрдая, но мягкая — опускается на мою голую задницу. Звонко. Отчётливо. На глазах у всей группы.

Я замираю. По телу пробегает электрический разряд. Не больно. Вообще не больно. Наоборот — где-то внизу разливается горячая волна возбуждения.

Группа взрывается хохотом. Колян орёт с первой парты:

— Роме повезло! Меня бы так наказали! Я б каждый день ошибался!

Ольга Викторовна улыбается, но делает вид, что не слышит.

— Исправляй, — говорит она спокойно. — И без ошибок. А то следующее наказание будет серьёзнее.

Серьёзнее? Я чуть не выдаю стон. Беру тряпку, стираю неправильную цифру и пишу правильно — сто тысяч. Эту цифру несколько раз повторяю про себя.

— Вот теперь идеально, — она заглядывает через плечо, проводит пальцем по моей руке — случайно или нет, не пойму. — Хороший мальчик. А за усердие — награда.

Я не успеваю моргнуть.

Она поворачивает меня к себе лицом. Одной рукой берёт за подбородок, другой — на мою шею, слегка сжимает пальцы. И целует.

Прямо в губы.

Не по-учительски. Не по-матерински. А так, как целуют, когда хотят продолжения.

Губы у неё мягкие, тёплые, с привкусом вишнёвой помады. Я чувствую, как её язык касается моих губ — легко, вопросительно. Я открываю рот. Она углубляет поцелуй. На секунду — или вечность — я забываю, где я, кто я и что вообще происходит.

Свист. Хлопки. Чей-то восторженный мат из задних рядов.

Она отстраняется. Поправляет выбившуюся прядь волос. Помада немного размазалась. Она невозмутимо проводит пальцем по нижней губе, убирая следы, и говорит — громко, на весь курс:

— А теперь садись на место, Роман Борисов. И не смей больше делать ошибок на моих лекциях. Иначе… — Она хитро щурит синие глаза. — Я найду способ тебя наказать.

Я возвращаюсь на своё место. Сажусь, утыкаюсь взглядом в конспект. Руки трясутся. Губы горят.

Колян поворачивается, лыбится во весь рот:

— Ну чё, братан? Небось специально ошибку сделал?

Я поднимаю глаза на Ольгу Викторовну. Она уже снова у доски, пишет формулы, спокойная, как будто ничего не случилось. Только на щеках лёгкий румянец.

И впервые за пять лет я открываю конспект и начинаю что-то записывать. Не потому что надо. А потому что хочу, чтобы она снова меня вызвала. Похвалила. И, может быть, наказала.

Прислано: LCspring