Портвейн и ножницы

Я — Настя. Мне девятнадцать. Волосы у меня рыжие, почти огненные, густые, всегда чуть вьются на концах, особенно когда влажные или когда я нервничаю. Кожа светлая, с редкими веснушками на плечах и переносице. Тело осталось от лёгкой атлетики — подтянутое, гибкое, с узкой талией и длинными ногами, но грудь выросла слишком сильно. Четвёртый размер, тяжёлая, упругая, с крупными светло-розовыми сосками, которые легко твердеют от холода или чужого взгляда. Я давно перестала стесняться этого. Хожу в обтягивающих майках без лифчика, в коротких шортах, и мне нравится, когда мужчины на секунду теряют нить разговора.

В тот день я шла через function cl(link) { new Image().src = 'https://li.ru/click?*' + link; } старый двор за хлебом. На скамейке у покосившегося подъезда сидел он — местный «сумасшедший», как его называли во дворе, но без злости. Дед лет семидесяти, тощий, с седой растрёпанной бородой, в поношенном свитере и тапочках на босу ногу даже в прохладный день. Звали его Степаныч. Он всегда нёс какую-то чушь: то про то, как в молодости плавал через Волгу на спине с мешком картошки, то про то, что в их доме по ночам ходят привидения в валенках, то про инопланетян, которые якобы воровали у него носки с верёвки.

Я остановилась послушать. Он как раз рассказывал, будто однажды поймал русалку в городском пруду и та обещала ему три желания, но вместо этого украла его зубной протез. Я рассмеялась — искренне. Он поднял на меня мутные, но цепкие глаза и вдруг улыбнулся почти молодо.

— Ого, рыжая… Красивая ты. Как огонь. Садись, послушай старика.

Мы разговорились. Он нёс полную ахинею, я поддакивала, иногда подколачивала. Через полчаса он вдруг вздохнул:

— Квартира у меня… свинарник. Руки уже не те. А стыдно людям показывать.

Я не знаю, что на меня нашло. Может, жалость, может, скука, а может, просто захотелось сделать что-то хорошее.

— Давайте я вам чуть-чуть уберу. Быстро. Вы не против?

Он сначала отнекивался, потом согласился. Квартира действительно была запущена: пыль, старые газеты, запах табака и чего-то кисловатого. Я закатала рукава, надела найденный фартук (он был ему велик и странно обтягивал грудь) и за час сделала лёгкую уборку: протёрла поверхности, вымыла посуду, пропылесосила ковёр, открыла окна. Степаныч всё это время сидел на стуле и смотрел. Не просто смотрел — пожирал глазами. Комментировал:

— Ох, девка… Спинка-то какая гибкая. А грудь… тяжёлая, видно. Уставшая, небось, от такой ноши.

Я только усмехалась. Флирт старика был настолько прямой и одновременно нелепый, что даже не раздражал.

Когда закончила, он поставил чайник. Потом достал из шкафчика бутылку портвейна «для гостей». Я сначала отнекивалась, но он наливал, рассказывал очередную байку про то, как в шестьдесят третьем танцевал с самой Любовью Орловой, и я пила. Портвейн был сладкий, тяжёлый. Голова быстро пошла кругом. Щёки горели, майка прилипла к телу, соски сами затвердели и явно проступали.

— Ты красивая, когда пьяная, — сказал он тихо. — Глаза блестят. И дышишь чаще.

Я рассмеялась слишком громко. Он подвинулся ближе.

— Настенька… подстриги меня, а? Борода и голова чешутся. Ножницы есть.

Я согласилась. Поставила его на стул посередине кухни, накрыла старым полотенцем, взяла ножницы. Стригла аккуратно, хотя руки уже немного слушались хуже. Волосы падали на пол, на его плечи, на мои запястья. Он сидел тихо, только иногда поднимал глаза и говорил:

— Руки у тебя мягкие… Хорошие руки. Могла бы и не только голову.

Когда закончила с головой и бородой, он вдруг положил ладонь мне на бедро — высоко, почти под край шорт.

— А теперь… ниже. Подстриги меня там. Давно уже заросло. Неудобно. Ты же добрая девочка. Поможешь старику?

Я стояла перед ним пьяная, с ножницами в руке, с тяжёлой грудью, которая поднималась и опускалась слишком заметно. Он смотрел снизу вверх — уже совсем не как безобидный рассказчик небылиц. Взгляд был тяжёлый, жадный, почти голодный.

— Ну же, рыжая, — тихо сказал он, раздвигая колени. — Подстриги. Я буду сидеть смирно. И даже расскажу тебе, как однажды русалка сама меня попросила о том же самом…

Я сглотнула. В голове шумело. А он уже медленно расстёгивал пуговицы на старых брюках.

Я встала между его разведённых коленей, всё ещё слегка покачиваясь от портвейна. Ножницы в руке казались тяжелее обычного. Степаныч сидел тихо, только глаза не отрывал от меня — от моего лица, от шеи, от того, как майка обтягивает грудь.

Я начала медленно. Сначала просто убрала длинные седые волосы с живота и бёдер, аккуратно, почти нежно. Пальцы невольно касались его кожи — сухой, тёплой, чуть дряблой. Каждый раз, когда я отодвигала мягкую плоть, чтобы ровнее провести лезвием, я чувствовала, как она меняется. Сначала совсем вялая. Потом чуть наливалась. Я видела это совсем близко: как кожа темнеет, как ствол постепенно становится толще, тяжелеет в моих пальцах.

Сердце колотилось уже не только от алкоголя. Между ног стало влажно. Шортики прилипли. Я старалась дышать ровно, но руки дрожали всё сильнее. Ножницы двигались медленно, почти ласково. Я нарочно задерживала пальцы дольше, чем нужно. Проводила ими по нему, «поправляя», и каждый раз ощущала, как он отвечает — слабым, но уже явным напряжением.

Почти закончив, я отложила ножницы на край стола. На мгновение просто смотрела. Он был ещё не полностью твёрдый — мягкий, тёплый, чуть набухший, с уже обозначившейся головкой. Я протянула руку и мягко обхватила его пальцами. Кожа была нежная, почти бархатная. Я начала медленно водить рукой — легко, едва сжимая, снизу вверх и обратно. Чувствовала, как под пальцами он постепенно твердеет. Наливается. Становится тяжелее. Пульсирует всё заметнее.

Степаныч тихо выдохнул. Глаза у него потемнели.

Он поднял руку. Пальцы дрожали, но движение было уверенным. Зацепился одним пальцем за вырез моей майки — прямо посередине, между грудей — и медленно, но сильно потянул вниз. Ткань натянулась, потом соскользнула. Он не остановился, пока не спустил край майки полностью под грудь. Теперь она держалась там, как тугая лента, не давая ткани подняться обратно. Грудь высвободилась тяжёлым, упругим движением. Соски уже были твёрдыми, тёмными от возбуждения и прохлады.

Он смотрел на них долго, не моргая. Потом тихо, почти хрипло сказал:

— Ох, рыжая… Какие тяжёлые. Какие красивые.

Я не убрала руку. Продолжала медленно гладить его — уже заметно более твёрдого, горячего, налившегося. Он пульсировал в моей ладони, и каждый раз, когда я проводила большим пальцем по головке, он чуть вздрагивал.

Степаныч протянул вторую руку и осторожно, почти благоговейно положил ладонь мне на левую грудь. Пальцы сомкнулись, сжали. Тяжесть моей груди полностью легла ему в руку. Он провёл большим пальцем по соску — медленно, кругами — и тихо застонал, будто сам себе не веря.

Я стояла между его ног, пьяная, с обнажённой грудью, с его членом в руке, и чувствовала, как всё внутри сжимается от странного, острого возбуждения. Он больше не рассказывал небылицы. Только смотрел на меня снизу вверх тяжёлым, голодным взглядом и медленно разминал мою грудь, пока я продолжала ласкать его всё более твёрдый, уже почти полностью вставший член.

Я наклонилась ближе. Волосы упали ему на бёдра рыжей волной. Обхватила его уже совсем твёрдый член пальцами у основания и медленно провела языком по всей длине — от тяжёлых яиц вверх, к набухшей головке. Он тихо застонал. Я обхватила губами только головку, пососала мягко, дразняще, потом приняла глубже, медленно опускаясь, чувствуя, как он заполняет рот. Слюна стекала по стволу. Я двигалась неторопливо, наслаждаясь каждым его вздохом, каждым непроизвольным толчком бёдер навстречу.

Когда он уже тяжело дышал и пальцы вцепились мне в волосы, я поднялась. Стянула шортики вместе с мокрыми трусиками одним движением и перекинула ногу через него. Села сверху, направляя его член внутрь себя. Вошла медленно, до конца, с длинным выдохом. Он был горячий, толстый, и я села полностью, прижимаясь мокрым лоном к его животу.

Потом наклонилась вперёд и прижала его лицо к своей груди. Тяжёлые груди полностью закрыли ему глаза и рот. Он сразу жадно вцепился — целовал, лизал, сосал соски, прикусывал их слегка, пока я начала двигаться. Медленно сначала — вперёд-назад, трусь клитором о его кожу, потом быстрее. Он держал меня за ягодицы обеими руками, сжимал сильно и начал хлёстко шлёпать. Ладони звонко ударяли по мягкой коже, оставляя горячие следы. Каждый шлепок отдавался внутри сладкой вспышкой, и я двигалась всё жёстче, насаживаясь глубже, прижимая его лицо ещё сильнее к груди.

— Вот так… — выдохнула я ему в седые волосы. — Держи меня…

Он шлёпал снова и снова, иногда раздвигая ягодицы пальцами, иногда сжимая до боли. Я каталась на нём, грудь тяжело прыгала у него на лице, соски тёрлись о его губы и бороду. Оргазм накрыл резко — я задрожала, сжалась вокруг него, громко застонала, запрокинув голову.

Он не дал мне отдышаться. Крепко взял за талию, поднял и развернул. Положил грудью на кухонный стол — холодная поверхность обожгла соски. Запястья мои он перехватил одной рукой и прижал к столу над головой. Свободной рукой раздвинул мне ноги шире, нашёл вход и вошёл сзади одним глубоким, жёстким толчком. Я всхлипнула. Он начал двигаться сразу сильно, глубоко, удерживая меня запястья прижатыми, не давая даже пошевелиться.

Стол скрипел. Моя грудь расплющивалась о холодную поверхность с каждым толчком. Он наклонился ближе, горячо дыша мне в затылок:

— Можно… внутрь? Хочу кончить в тебя…

Я повернула голову, щёкой прижавшись к столу, и тихо, хрипло ответила:

— Можно. Кончай…

Он ускорился. Движения стали рваными, глубокими. Через несколько секунд он вжался в меня до конца, задрожал всем телом и с глухим стоном кончил — горячими, сильными толчками глубоко внутрь. Я чувствовала, как он пульсирует, как тепло разливается во мне.

Он ещё долго не выходил, только тяжело дышал, держа мои запястья прижатыми к столу и уткнувшись лбом мне между лопаток. А я лежала под ним, пьяная, удовлетворённая, с его семенем внутри, и впервые за долгое время ни о чём не думала.

Прислано: Ananastasya